Апелляционный суд в Москве подтвердил право Банка России взыскать с бельгийского депозитария Euroclear 18,2 трлн рублей за заморозку ценных бумаг и денежных средств — жалоба иностранной структуры отклонена, решение первой инстанции осталось в силе. (Frank Media) Для глобального рынка капитала это сигнал: инфраструктурные игроки больше не могут чувствовать себя над политикой и санкциями, а российская сторона переводит спор о замороженных активах из плоскости дипломатии в плоскость жестких имущественных требований. Для бизнеса и инвесторов на годы вперед формируется новый контур риска — не только санкционного, но и судебного.

Что произошло

Девятый арбитражный апелляционный суд отклонил жалобу Euroclear и оставил без изменений решение Арбитражного суда Москвы по иску Банка России на 18,2 трлн рублей. Дело рассматривалось в закрытом режиме, но суть требований регулятора понятна из публичных материалов: ЦБ требует компенсировать убытки и упущенную выгоду из‑за невозможности распоряжаться замороженными ценными бумагами и денежными средствами, находящимися в инфраструктуре бельгийского депозитария.

Фактически российский регулятор пытается монетизировать в национальной юрисдикции последствия решений, принятых в другой стране и в другой правовой системе. Euroclear, выступая ответчиком в Москве, оказался втянут в спор не только как технический посредник рынка, но и как автономный носитель санкционного риска. Важная деталь: дело ведется в закрытом режиме, что снижает прозрачность для рынка и не позволяет участникам до конца оценить аргументацию суда и возможные границы этого прецедента.

Важно и то, что инициатором такого иска выступает не частный инвестор, а сам Банк России. Регулятор тем самым задает тон: если национальные активы блокируются за рубежом, ответом становится не только политическое давление, но и системное использование российских судов для предъявления зеркальных имущественных требований. Для иностранных контрагентов это означает, что работа с российскими активами перестает быть чисто финансовой историей — она перерастает в потенциальный судебный конфликт с государством на сумму, выраженную уже не в миллиардах, а в десятках триллионов.

Как это ударит по рынку

Для российской финансовой системы решение суда — это не только попытка компенсировать конкретный ущерб, но и инструмент переговорной позиции. Сам по себе иск не разблокирует активы, замороженные в инфраструктуре Euroclear, но создает юридический «контрвес» — оформленный и оцененный в рублях объем претензий к иностранной стороне. В возможных будущих переговорах о судьбе замороженных активов такая позиция позволяет Москве оперировать не абстрактной «несправедливостью санкций», а конкретным массивом судебных решений.

Одновременно это решение усиливает для глобальных инфраструктурных и финансовых институтов ощущение, что работа с российской юрисдикцией перестает быть безопасным бэк‑офисом. Ситуация, в которой депозитарий оказывается ответчиком по многотриллионному иску из‑за санкционных решений, принятых государством его регистрации, способна охладить желание поставщиков инфраструктуры иметь дело с российскими активами в каком‑либо виде. В перспективе это ускоряет фрагментацию мирового финансового рынка на «блоки» с собственными инфраструктурами и правовыми режимами.

Внутри страны сигнал тоже неоднозначен. С одной стороны, ЦБ демонстрирует готовность защищать свои интересы и интересы системы в судах, включая иски к крупным иностранным контрагентам. С другой — участники рынка видят, что крупные имущественные конфликты, связанные с арестами и заморозками, стремительно переходят в судебную плоскость. Показателен параллельный кейс: группа Softline требует 5,4 млрд рублей с Агентства по страхованию вкладов и Роскомснаббанка, заявляя о понесенных убытках из‑за ареста активов в рамках дела о банкротстве другой компании. Это создает общую картину: бизнес и государство все чаще воспринимают ограничения на распоряжение активами как повод для дорогостоящих и затяжных процессов.

Для инвесторов главный вывод прост: право собственности больше не гарантируется только договором и учетной записью у депозитария. Между инвестором и его активом встает длинная цепочка юрисдикций, регуляторов и судов, каждая из которых может радикально менять режим владения. В такой реальности становится критичным не только риск эмитента, но и риск инфраструктуры и государств, через которые проходит владение ценными бумагами и деньгами.

Наконец, на горизонте нескольких лет укрепится тренд на ускоренную «деофшоризацию» финансовых потоков. Для российских институтов стимул очевиден: чем меньше точек контакта с инфраструктурой недружественных стран, тем ниже вероятность внезапной заморозки и последующего сложного судебного спора. Для иностранных игроков стимул зеркальный: минимизировать наличие активов и обязательств, которые могут оказаться под юрисдикцией российских судов с многотриллионными исками.

Что будет дальше, во многом зависит от того, ограничится ли российская практика этим кейсом или превратится в серию исков к другим иностранным инфраструктурным игрокам. Но уже сейчас понятно, что история с Euroclear подняла планку юридического ответа на санкции на новый уровень. И тем, кто еще вчера воспринимал геополитический риск как абстракцию, стоит пересчитать свою «юрисдикционную» экспозицию — пока следующие решения судов не сделали это за них.